Гражданские протесты 11-12 гг. завершились, так и не дав обществу ни политической программы, ни внятной политической альтернативы. Гражданские протесты чурались политического лидерства, политических партий. Переживания за судьбу России не перешли далее литературных и публицистических текстов.

Долгое время интеллигенция боялась политики и в критический момент истории оказалась в отрыве от основного российского общества, испугавшись его, и заняв нишу преследуемого властью меньшинства, «нас всего 20%», «хотим представительства меньшинства», «что делать, если кругом серая масса в 86%», но не выразителя политических целей большинства народа. Как писал Георгий Федотов ещё в 20-е годы, анализирую революционную катастрофу 17-го года, интеллигенция «с ужасом и отвращением взирала на мир действительности. Он казался ей то пошлым, то жутким; устав смеяться над ним и обличать его, она хотела разрушить его — с корнем, без пощады, с той прямолинейностью, которая почиталась долгом совести в царстве отвлеченной мысли. Отсюда пресловутый максимализм ее программ, радикализм — тактики. Всякая «постепеновщина» отметалась как недостойный моральный компромисс.»

К сожалению, отрыв гражданских протестов от народа, неспособность установить контакт с основными социальными группами, которые могли бы поддержать реформы, поверхностный взгляд на историю России и основные общественные, социальные и экономические проблемы, позволил власти легко и непринуждённо вернуть себе утраченные политические позиции.